Поэма о старом моряке

The Rime of the Ancient Mariner

1797-1798 гг.
Перевод Николая Гумилева (1919 год)

Часть первая

Старый Моряк встречает трех юношей, званых на свадебный пир, и удерживает одного.

Старик Моряк, он одного
Из трех сдержал рукой.
"Что хочешь ты, с огнем в глазах,
С седою бородой?

Открыты двери жениха,
И родственник мне он;
Уж есть народ, уж пир идет,
Веселый слышен звон".

Но держит все его старик:
"Постой, корабль там был ..."
"Пусти седобородый лжец".
Старик его пустил.

Свадебный Гость зачарован глазами старого мореплавателя и принужден выслушать его рассказ.

Вперил в него горящий взор.
Гость - дальше ни на шаг,
Ему внимает, как дитя,
Им овладел Моряк.

Присел на камень Брачный Гость
И головой поник;
И начал с пламенем в глазах
Рассказывать старик.

"Корабль плывет, толпа кричит,
Оставить рады мы
И церковь, и родимый дом,
Зеленые холмы.

Моряк рассказывает, как корабль плыл к югу при хорошем ветре и тихой погоде, пока не приблизился к Экватору.

Вот солнце слева из волны
Восходит в вышину,
Горит и с правой стороны
Спускается в волну.

Все выше, выше с каждым днем
Над мачтою плывет ..."
Тут Гость себя ударил в грудь,
Он услыхал фагот.

Свадебный Гость слышит музыку; но Моряк продолжает свой рассказ.

Уже вошла невеста в зал,
И роз она милей,
И головы веселый хор
Склоняет перед ней.

И Гость себя ударил в грудь,
Но дальше ни на шаг.
И так же, с пламенем в глазах,
Рассказывал Моряк.

Корабль унесен штормом к Южному полюсу

Но вот настиг нас шторм, он был
Властителен и зол,
Он ветры встречные крутил
И к югу нас повел.

Без мачты, под водою нос,
Как бы спасаясь от угроз
За ним спешащего врага,
Подпрыгивая вдруг,
Корабль летел, а гром гремел,
И плыли мы на юг.
И встретил нас туман и снег
И злые холода,
Как изумруд, на нас плывут
Кругом громады льда.

Страна льда и пугающего гула, где не видно ничего живого.

Меж снежных трещин иногда
Угрюмый свет блеснет:
Ни человека, ни зверей, -
Повсюду только лед.

Отсюда лед, оттуда лед,
Вверху и в глубине,
Трещит, ломается, гремит.
Как звуки в тяжком сне.

Наконец большая морская птица, называемая Альбатросом, прилетает сквозь снеговой туман. Ее встречают радостно и гостеприимно.

И напоследок Альбатрос
К нам прилетел из тьмы;
Как, если б был он человек,
С ним обходились мы.

Он пищу брал у нас из рук.
Кружил над головой.
И с громом треснул лед, и вот
Нас вывел рулевой.

И вот Альбатрос оказывается добрым предзнаменованием и сопровождает корабль, возвращающийся к северу сквозь туман и плавучие льды.

И добрый южный ветр нас мчал,
Был с нами Альбатрос,
Он поиграть, поесть слетал
На корабельный нос.

В сырой туман на мачте он
Спал девять вечеров,
И белый месяц нам сиял
Из белых облаков".

Старый Моряк, нарушая гостеприимство, убивает птицу, приносящую счастье.

- Господь с тобой, Моряк седой,
Дрожишь ты, как в мороз!
Как смотришь ты? - "Моей стрелой
Убит был Альбатрос".

Часть вторая

"Вот солнце справа из волны
Восходит в вышину
Во мгле, и с левой стороны
Уходит и глубину.

И добрый южный ветр нас мчит,
Но умер Альбатрос.
Он не летит играть иль есть
На корабельный нос.

Товарищи бранят Старого Моряна за то, что он убил птицу, приносящую счастье.

Я дело адское свершил,
То было дело зла.
Я слышал: "птицу ты убил,
Что ветер принесла;
Несчастный, птицу ты убил,
Что ветер принесла".

Но когда туман прояснел, они оправдывают его поступок и тем самым приобщаются к его преступлению.

Когда же солнечным лучом
Зажегся океан,
Я слышал: "птицу ты убил,
Пославшую туман.
Ты прав был, птицу умертвив,
Пославшую туман".

Ветер продолжается. Корабль входит в Тихий Океан и плывет на север, пока не доходит до Экватора.

Белеет пена, дует ветр,
За нами рябь растет;
Вошли мы первыми в простор,
Тех молчаливых вод.

Стих ветр, и парус наш повис,
И горе к нам идет,
Лишь голос наш звучит в тиши
Тех молчаливых вод.

Корабль неожиданно останавливается.

В горячих, медных небесах
Полдневною порой
Над мачтой Солнце, точно кровь,
С Луну величиной.

За днями дни, за днями дни
Мы ждем, корабль наш спит,
Как в нарисованной воде,
Рисованный стоит.

Месть за Альбатроса начинается.

Вода, вода, одна вода.
Но чан лежит вверх дном;
Вода, вода, одна вода,
Мы ничего не пьем.

Как пахнет гнилью - о, Христос! -
Как пахнет от волны,
И твари слизкие ползут
Из вязкой глубины.

В ночи сплетают хоровод
Блудящие огни.
Как свечи ведьмы, зелены,
Красны, белы они.

Их преследует дух, один из незримых обитателей нашей планеты, которые - не души мертвых и не ангелы.

И многим спился страшный дух,
Для нас страшней чумы,
Он плыл за нами под водой
Из стран снегов и тьмы.

В гортани каждого из нас.
Засох язык, и вот,
Молчали мы, как будто все
Набили сажей рот.

Матросы, придя в отчаянье, хотят взвалить всю вину на Старого Моряка, в знак чего они привязывают ему на шею труп морской птицы.

Со злобой глядя на меня,
И стар и млад бродил;
И мне на шею Альбатрос
Повешен ими был".

Часть третья

Старый Моряк замечает что-то вдали.

"Так скучно дни идут. У всех
Стеклянный блеск в глазах.
Как скучно нам! Как скучно нам!
Как страшен блеск в глазах!
Смотрю вперед, и что-то вдруг
Мелькнуло в небесах.

Сперва, как легкое пятно,
И как туман потом;
Плывет, плывет и, наконец
Явилось кораблем.

Пятно - туман - корабль вдали,
И все плывет, плывет:
Как бы по воле духа вод
То прыгнет, то нырнет.

При приближенье это оказывается кораблем; и дорогой ценой Моряк добывает у Жажды возможность говорить.

С засохшим, черным языком
Кричать мы не могли;
Тогда я руку прокусил,
Напился крови и завыл:
- Корабль, корабль вдали!

С засохшим, черным языком,
В движеньях не тверды,
Они пытались хохотать
И снова начали дышать,
Как бы хлебнув воды.

Взрыв радости и за ним ужас. Ибо разве бывает корабль, плывущий без ветра или течения?

- Смотри! - кричал я - как он тих,
Не даст он счастья нам;
Но без теченья, без ветров
Летит он по водам. -

На западе волна в огне,
Уходит день, как дым;
И был над самою волной
Шар солнца недвижим,
Когда чудесный призрак вдруг
Меж нами встал и ним.

Ему кажется, что это только скелет корабля.

Сквозь снасти Солнце видно нам
(Услышь, Мария, нас!)
Как за решеткою тюрьмы
Горящий, круглый глаз.

Увы! (я думал и дрожал)
Он продолжает плыть!
И неужели паруса -
На Солнце эта нить?

И реи кажутся тюремной решеткой на лике заходящего Солнца.
На борту корабля-скелета только женщина-призрак и смерть, ее товарищ.
Каково судно, такова и команда!
Смерть и Жизнь по Смерти разыгрывают между собой моряков, и последняя получает Старого Моряка.

Пылает Солнце, как в тюрьме
Ужели между рей?
И женщина смеется нам? -
Не Смерть ли? И вторая там?
Не Смерть ли та, что с ней?

Рот красен, желто-золотой
Ужасный взор горит:
Пугает кожа белизной,
То Жизнь по Смерти, дух ночной,
Что сердце леденит.

Вот близко, близко подошли
И занялись игрой,
И трижды свистнув, крикнул
дух: "Я выиграл, он мой!"

Нет сумерек на заходе солнца.

Уж Солнца нет; уж звезд черед:
Недолго вечер был,
И с шумом призрачный корабль
Опять в моря уплыл.

Мы слушали, смотрели вновь
И как из кубка, нашу кровь
Точил нз сердца страх;
Мутнели звезды, мрак густел
Был рулевой под лампой бел;

Восход месяца.

Роса - на парусах.
А на востоке встал тогда
Рогатый месяц, и звезда
Запуталась в рогах.

Один за другим.

И каждый месяцем гоним,
Безмолвие храня,
Глазами, полными тоски,
Преследует меня.

Его товарищи падают мертвыми.

И двести их, живых людей
(А я не слышал слов),
С тяжелым стуком полегли,
Как груда мертвецов.

Помчались души их, спеша
Покинуть их тела!
И пела каждая душа,
Как та моя стрела".

Часть четвертая

Свадебный Гость боится, что говорит с призраком.

-Ты страшен мне, седой Моряк
С костлявою рукой
Ты темен, как морской песок,
Высокий и худой.

Но Старый Моряк уверяет его, продолжает свою ужасную исповедь.

Страшны горящие глаза,
Костлявая рука, -
"Постой, не бойся, Брачный
Гость!
Не умер я пока.

Одни, один, всегда один,
Один среди зыбей!
И нет святых, чтоб о душе
Припомнили моей.

Он презирает тварей, порожденных затишьем,

Так много молодых людей
Лишились бытия:
А слизких тварей миллион
Живет; а с ними я.

И сердится, зачем они живут, когда столько людей погибло.

Гляжу на гниль кишащих вод
И отвожу мой взгляд;
Гляжу на палубу потом,
Там мертвецы лежат.

Гляжу на небо и мольбу
Пытаюсь возносить,
Но раздается страшный звук,
Чтоб сердце мне сушить.

Когда же веки я сомкну,
Зрачков ужасен бой,
Небес и вод, небес и вод
Лежит на них тяжелый гнет,
И трупы под ногой.

Но проклятье ему видно в глазах мертвецов.

Холодный пот с лица их льет,
Но тленье чуждо им,
И взгляд, каким они глядят,
Навек неотвратим.

Сирот проклятье с высоты
Свергает духа в ад;
Но, ах! Проклятье мертвых глаз
Ужасней во сто крат!
Семь дней и семь ночей пред ним
Я умереть был рад.

Подвижный месяц поднялся
И поплыл в синеве:
Он тихо плыл, а рядом с ним
Одна звезда, иль две.

Была в лучах его бела,
Как иней, глубина;
Но там, где тень от корабля
Легла, там искрилась струя
Убийственно-красна.

При свете месяца он в полной тишине видит божьих тварей.

Где тени не бросал корабль,
Я видел змей морских:
Они неслись лучам во след,
Вставали на дыбы, и свет
Был в клочьях снеговых.

Где тени не бросал корабль,
Наряд их видел я, -
Зеленый, красный, голубой.
Они скользили над водой,
Там искрилась струя.

Их красота и их счастье.

Они живыми были! Как
Их прелесть описать!
Весна любви вошла в меня,

Он благословляет их в сердце своем.

Я стал благословлять:
Святой мой пожалел меня,
Я стал благословлять.

Чары начинают спадать.

Я в этот миг молиться мог:
И с шеи, наконец,
Сорвавшись, канул Альбатрос
В пучину, как свинец".

Часть пятая

"О, милый сон, по всей земле
И всем отраден он!
Марии вечная хвала!
Она душе моей дала
Небесный милый сон.

По милости богоматери Старый Моряк освежен дождем.

На деле чан один пустой
Случайно уцелел;
Мне снилось, полон он водой:
Проснулся - дождь шумел.
Мой рот холодным был и ткань
На мне сырой была;
О, да! Пока я пил во сне,
И плоть моя пила.

Но я ее не замечал,
Так легок стал я вдруг,
Как будто умер я во сне,
И был небесный дух.

Он слышит звуки и замечает странные небесные знаменья.

И я услышал громкий ветр;
Он веял вдалеке,
Но все ж надулись паруса,
Висевшие в тоске.

И разорвались небеса,
И тысяча огней
То вспыхнет там, то здесь мелькнет;
То там, то здесь, назад, вперед,
И звезды пляшут с ней.

Идущий ветер так могуч, -
Сломать бы мачту мог;
Струится дождь из черных туч,
И месяц в них залег.

Залег он в трещине меж туч,
Что были так черны:
Как воды падают со скал,
Так пламень молнии упал
С отвесной крутизны.

Трупы корабельных матросов заколдованы, а корабль плывет.

Ветров не чувствует корабль,
Но все же мчится он.
При свете молний и Луны.
Мне слышен мертвых стон.

Они стенают и дрожат,
Они встают без слов,
И видеть странно, как во сне,
Встающих мертвецов.

Встал рулевой, корабль плывет,
Хоть также нет волны;
И моряки идут туда,
Где быть они должны,

Берясь безжизненно за труд,
Невиданно-страшны.

Племянник мертвый мой со мной
Нога к ноге стоял:
Тянули мы один канат,
Но только он молчал".

Но не души умерших матросов и не демоны земли или воздуха, но благословенный рой ангелов ниспослан по молитве его святого.

- Ты страшен мне, седой Моряк!
"Не бойся, Гость, постой!
Не грешных душ то рать была,
В свои вернувшихся тела,
А душ блаженный строй:

Когда настал рассвет, они
Вкруг мачт сошлись толпой;
И, поднимая руки ввысь,
Запели гимн святой.

Летели звуки вновь и вновь,
Коснутся высоты
И тихо падали назад,
То порознь, то слиты.

То пенье жаворонка я
Там различал едва;
То пенье птички небольшой
Меж небесами и водой
Струила синева.

Уединенной флейты плач,
Оркестра голоса,
Хор ангелов, перед каким
Немеют небеса.

Все смолкло; только в парусах
До полдня слышен зов,
Как бы в июньскую жару
Журчанье ручейков,
Что нежным голосом поют
В тиши ночных лесов.

И так до полдня плыли мы
Средь полной тишины:
Спокойно двигался корабль,
Влеком из глубины.

Одинокий дух мчит корабль от Южного полюса до Экватора, повинуясь сонму ангелов, но возмездие должно продолжаться.

На девять сажен в глубине
Из стран снегов и тьмы
Плыл дух; и наш взносил корабль
На водные холмы.
Но в полдень зов средь парусов
Затих, и стали мы.

Над мачтой Солнце поднялось,
Идти нам не дает:
Но через миг опять корабль
Вдруг подскочил из вод,
Почти во всю свою длину
Он подскочил из вод.

Как конь, встающий на дыбы,
Он сразу подскочил:
В виски ударила мне кровь
И я упал без сил.

Демоны, спутники Полярного Духа, незримые обитатели стихий, принимают участие в его работе, и двое из них сообщают один другому, что долгое и жестокое мщенье Старому Моряку совершено Полярным Духом, который возвращается на юг.

Как долго я лежал без чувств,
Я сам узнать бы рад;
Когда ж вернулась жизнь ко мне,
Я услыхал, что в вышине
Два голоса звучат.

- Кто это? - говорил один,
- Не это ли матрос,
Чьей злой стрелою был убит
Незлобный Альбатрос?

Самодержавный властелин
Страны снегов и мглы
Любил ту птицу и отмстил
Хозяину стрелы. -

Ответный голос схожим был
С медвяною росой;
- Он к покаянью принужден
На век останний свой".

Часть шестая

Первый голос

"Но расскажи мне! - слышно вновь,
- Ответь подробней мне,
Затем так движется корабль?
Что скрыто в глубине?

Второй голос

Как пред своим владыкой раб
И океан смирен;
Его горящий круглый глаз
На Месяц устремлен -

И если знает он свой путь,
То это Месяц правит им;
Смотри, мой брат, как нежен
взгляд Взгляд Месяца над ним.

Первый голос

Но как в безветрии корабль
Идет, заворожен?

Моряк лежит без чувств, потому что ангелы уносят корабль на север так быстро, что человек не может выдержать.

Второй голос

Раздался воздух впереди,
Сомкнулся сзади он.

Летим, мой брат, скорей летим!
Мы запоздали так:
Пока корабль идет вперед,
Пробудится Моряк. -

Чудесное движенье замедлено; Моряк очнулся, а возмездие продолжается.

Проснулся я; и мы плывем
В безветренных водах:
Кругом столпились мертвецы,
И Месяц в облаках.

Стоят на палубе они,
Уставя на меня
Глаза стеклянные, где луч
Небесного огня.

С проклятьем умерли они,
Проклятье в их глазах.
Я глаз не в силах отвести,
Ни изойти в слезах.

Возмездие, наконец, кончается.

И чары кончились: опять
Взглянул я в зелень вод,
И хоть не видел ничего,
Но все глядел вперед.

Как путник, что идет в глуши
С тревогой и тоской
И закружился, но назад
На путь не взглянет свой
И чувствует, что позади
Ужасный дух ночной.

Но скоро ветер на меня,
Чуть ощутим, подул:
Его неслышный, тихий шаг
Воды не колыхнул.

Он освежил мое лицо,
Как ветр весны, маня
И, проникая ужас мой,
Он утешал меня.

Так быстро, быстро шел корабль,
Легко идти ему;
И нежно, нежно веял ветр, -
Мне веял одному.

И Старый Моряк снова видит родину.

О, дивный сон! Ужели я
Родимый вижу дом?
И этот холм и храм на нем?
И я в краю родном?

К заливу нашему корабль
Свой направляет путь -
О, дай проснуться мне, Господь,
Иль дай навек заснуть!

В родном заливе воды спят,
Они, как лед, ровны,
На них видны лучи луны
И тени от луны.

Немым сиянием луны
Озарены вокруг
Скала и церковь на скале,
И флюгерный петух.

Ангелы оставляют трупы и являются в одеждах света.

И призраки встают толпой,
Средь белых вод красны,
Те, кто казались мне сейчас
Тенями от луны.

В одеждах красных, точно кровь,
Они подходят к нам:
И я на палубу взглянул -
Господь! Что было там!

Лежал, как прежде, каждый труп,
Ужасен, недвижим!
Но был над каждым в головах
Крылатый серафим.

Хор ангелов манил рукой
И посылал привет,
Как бы сигнальные огни,
Одеянные в свет.

Хор ангелов манил рукой,
Ни звука в тишине,
Но и безмолвие поет,
Как музыка во мне.

Вдруг я услышал весел плеск

И кормщика свисток;
Невольно обернулся я
И увидал челнок.

Там кормщик и дитя его,
Они плывут за мной:
Господь! Пред радостью такой
Ничто и мертвых строй.

Отшельника мне слышен зов
Ведь в лодке - третьим он!
Поет он громко славный гимн,
Что им в лесу сложен.
Я знаю, может смыть с души
Кровь Альбатроса он.

Часть седьмая

Лесной Отшельник.

Отшельник тот в лесу живет
У голубой волны.
Поет в безмолвии лесном,
Болтать он любит с Моряком
Из дальней стороны.

И по утрам, по вечерам
Он молит в тишине:
Мягка его подушка - мох
На обветшалом пне.

Челнок был близко. Слышу я:
- Здесь колдовства ли нет?
Куда девался яркий тот,
Нас призывавший свет?

И не ответил нам никто, -
Сказал Отшельник, - да!

Чудесное приближенье корабля.

Корабль иссох, а паруса?
Взгляды, как ткань худа!
Сравненья не найти; одна
С ней схожа иногда
Охапка листьев, что мои
Ручьи лесные мчат;
Когда под снегом спит трава
И с волком говорит сова.
С тем, что пожрал волчат. -

-То были взоры сатаны!
(Так кормщик восклицал)
- Мне страшно. - Ничего!
плывем! -
Отшельник отвечал.

Челнок уже у корабля,
Я в забытье немом,
Челнок причалил к кораблю,
И вдруг раздался гром.

Корабль внезапно тонет.

Из-под воды раздался он
И ширится, растет:
Он всколыхнул залив, и вот
Корабль ко дну идет.

Старый Моряк находит спасенье и челноке.

От грома океан застыл,
И небеса в тоске,
И, как утопленник, я всплыл
Из глуби налегке;
Но я глаза свои открыл
В надежном челноке.

В воронке, где погиб корабль,
Челнок крутил волчком;
Все стихло, только холм гудел,
В нем отдавался гром.

Открыл я рот - и кормщик вдруг,
Закрыв лицо, упал;
Святой Отшельник бледен был
И Бога призывал.

Схватил я весла: и дитя,
Помешано почти,
Смеется, не отводит глаз
От моего пути.
- Ха! Ха! - бормочет, - как я рад,
Что может Черт грести. -

И я в стране моей родной,
На твердой я земле!
Отшельник вышел и спешит,
Скрывается во мгле.

Старый Моряк умоляет Отшельника принять его исповедь; и его душа облегчена.

"Постой! Я каяться хочу!"
Отшельник хмурит взор
И вопрошает: "Кто же ты?
Что делал до сих пор?" -

И пал с меня тяжелый груз
С мучительной тоской,
Что вынудила мой рассказ;
И я пошел иной.

Но все-таки тоска заставляет его бродить из страны в страну.

С тех пор гнетет меня тоска
В неведомый мне час,
Пока я вновь не расскажу
Мой сумрачный рассказ.

Как ночь, брожу из края в край,
Метя то снег, то пыль;
И по лицу я узнаю,
Кто может выслушать мою
Мучительную быль.

О, как за дверью громок шум!
Собрались гости там;
Поет невеста на лугу
С подружками гостям,
И слышится вечерний звон,
Зовя меня во храм.

О, Брачный Гость, я был в морях
Пустынных одинок,
Так одинок, как, может быть,
Бывает только бог.

Но я тебя не попрошу:
На пир меня возьми!
Идти мне слаще в божий храм
С хорошими людьми.

Ходить всем вместе в божий храм
И слушать там напев,
Которым с богом говорят,
Средь стариков, мужчин, ребят,
И юношей, и дев.

И учит на своем собственном примере любви и вниманью ко всей твари, которую создал и любит бог.

Прощай, прощай! Но, Брачный Гость,
Словам моим поверь!
Тот молится, кто любит всех,
Будь птица то, иль зверь.
Словам моим поверь!

Тот молится, кто любит все -
Создание и тварь;
Затем, что любящий их бог
Над этой тварью царь".

Моряк, с глазами из огня,
С седою бородой
Ушел, и следом Брачный Гость
Побрел к себе домой.

Побрел, как зверь, что оглушен,
Спешит в свою нору:
Но углубленней и мудрей
Проснулся поутру.

PART I

An ancient Mariner meeteth three Gallants bidden to a wedding-feast, and detaineth one.

It is an ancient Mariner,
And he stoppeth one of three.
`By thy long beard and glittering eye,
Now wherefore stopp'st thou me ?
The Bridegroom's doors are opened wide,
And I am next of kin ;
The guests are met, the feast is set :
May'st hear the merry din.'

He holds him with his skinny hand,
`There was a ship,' quoth he.
`Hold off ! unhand me, grey-beard loon !'
Eftsoons his hand dropt he.

The Wedding-Guest is spell-bound by the eye of the old seafaring man, and constrained to hear his tale.

He holds him with his glittering eye--
The Wedding-Guest stood still,
And listens like a three years' child :
The Mariner hath his will.
The Wedding-Guest sat on a stone :
He cannot choose but hear ;
And thus spake on that ancient man,
The bright-eyed Mariner.

`The ship was cheered, the harbour cleared,
Merrily did we drop
Below the kirk, below the hill,
Below the lighthouse top.

The Mariner tells how the ship sailed southward with a good wind and fair weather, till it reached the Line.

The Sun came up upon the left,
Out of the sea came he !
And he shone bright, and on the right
Went down into the sea.
Higher and higher every day,
Till over the mast at noon--'
The Wedding-Guest here beat his breast,
For he heard the loud bassoon.

The Wedding-Guest heareth the bridal music ; but the Mariner continueth his tale.

The bride hath paced into the hall,
Red as a rose is she ;
Nodding their heads before her goes
The merry minstrelsy.
The Wedding-Guest he beat his breast,
Yet he cannot choose but hear ;
And thus spake on that ancient man,
The bright-eyed Mariner.

The ship driven by a storm toward the south pole.

`And now the STORM-BLAST came, and he
Was tyrannous and strong :
He struck with his o'ertaking wings,
And chased us south along.
With sloping masts and dipping prow,
As who pursued with yell and blow
Still treads the shadow of his foe,
And forward bends his head,
The ship drove fast, loud roared the blast,
The southward aye we fled.

And now there came both mist and snow,
And it grew wondrous cold :
And ice, mast-high, came floating by,
As green as emerald.

The land of ice, and of fearful sounds where no living thing was to be seen.
And through the drifts the snowy clifts
Did send a dismal sheen :
Nor shapes of men nor beasts we ken--
The ice was all between.
The ice was here, the ice was there,
The ice was all around :
It cracked and growled, and roared and howled,
Like noises in a swound !

Till a great sea-bird, called the Albatross, came through the snow-fog, and was received with great joy and hospitality.

At length did cross an Albatross,
Thorough the fog it came ;
As if it had been a Christian soul,
We hailed it in God's name.
It ate the food it ne'er had eat,
And round and round it flew.
The ice did split with a thunder-fit ;
The helmsman steered us through !

And lo ! the Albatross proveth a bird of good omen, and followeth the ship as it returned northward through fog and floating ice.

And a good south wind sprung up behind ;
The Albatross did follow,
And every day, for food or play,
Came to the mariner's hollo !
In mist or cloud, on mast or shroud,
It perched for vespers nine ;
Whiles all the night, through fog-smoke white,
Glimmered the white Moon-shine.'

The ancient Mariner inhospitably killeth the pious bird of good omen.

`God save thee, ancient Mariner !
From the fiends, that plague thee thus !--
Why look'st thou so ?'--With my cross-bow
I shot the ALBATROSS.

PART II

The Sun now rose upon the right :
Out of the sea came he,
Still hid in mist, and on the left
Went down into the sea.
And the good south wind still blew behind,
But no sweet bird did follow,
Nor any day for food or play
Came to the mariners' hollo !

His shipmates cry out against the ancient Mariner, for killing the bird of good luck.

And I had done an hellish thing,
And it would work 'em woe :
For all averred, I had killed the bird
That made the breeze to blow.
Ah wretch ! said they, the bird to slay,
That made the breeze to blow !

But when the fog cleared off, they justify the same, and thus make themselves accomplices in the crime.

Nor dim nor red, like God's own head,
The glorious Sun uprist :
Then all averred, I had killed the bird
That brought the fog and mist.
'Twas right, said they, such birds to slay,
That bring the fog and mist.

The fair breeze continues ; the ship enters the Pacific Ocean, and sails northward, even till it reaches the Line.

The fair breeze blew, the white foam flew,
The furrow followed free ;
We were the first that ever burst
Into that silent sea.
The ship hath been suddenly becalmed.
Down dropt the breeze, the sails dropt down,
'Twas sad as sad could be ;
And we did speak only to break
The silence of the sea !
All in a hot and copper sky,
The bloody Sun, at noon,
Right up above the mast did stand,
No bigger than the Moon.

Day after day, day after day,
We stuck, nor breath nor motion ;
As idle as a painted ship
Upon a painted ocean.

And the Albatross begins to be avenged.
Water, water, every where,
And all the boards did shrink ;
Water, water, every where,
Nor any drop to drink.
The very deep did rot : O Christ !
That ever this should be !
Yea, slimy things did crawl with legs
Upon the slimy sea.

About, about, in reel and rout
The death-fires danced at night ;
The water, like a witch's oils,
Burnt green, and blue and white.

A Spirit had followed them ; one of the invisible inhabitants of this planet, neither departed souls nor angels ; concerning whom the learned Jew, Josephus, and the Platonic Constantinopolitan, Michael Psellus, may be consulted. They are very numerous, and there is no climate or element without one or more.

And some in dreams assured were
Of the Spirit that plagued us so ;
Nine fathom deep he had followed us
From the land of mist and snow.
And every tongue, through utter drought,
Was withered at the root ;
We could not speak, no more than if
We had been choked with soot.

The shipmates, in their sore distress, would fain throw the whole guilt on the ancient Mariner : in sign whereof they hang the dead sea-bird round his neck.

Ah ! well a-day ! what evil looks
Had I from old and young !
Instead of the cross, the Albatross
About my neck was hung.

PART III

There passed a weary time. Each throat
Was parched, and glazed each eye.
A weary time ! a weary time !
How glazed each weary eye,
When looking westward, I beheld
A something in the sky.
The ancient Mariner beholdeth a sign in the element afar off.
At first it seemed a little speck,
And then it seemed a mist ;
It moved and moved, and took at last
A certain shape, I wist.
A speck, a mist, a shape, I wist !
And still it neared and neared :
As if it dodged a water-sprite,
It plunged and tacked and veered.

At its nearer approach, it seemeth him to be a ship ; and at a dear ransom he freeth his speech from the bonds of thirst.

With throats unslaked, with black lips baked,
We could nor laugh nor wail ;
Through utter drought all dumb we stood !
I bit my arm, I sucked the blood,
And cried, A sail ! a sail !
A flash of joy ;
With throats unslaked, with black lips baked,
Agape they heard me call :
Gramercy ! they for joy did grin,
And all at once their breath drew in,
As they were drinking all.
And horror follows. For can it be a ship that comes onward without wind or tide ?
See ! see ! (I cried) she tacks no more !
Hither to work us weal ;
Without a breeze, without a tide,
She steadies with upright keel !
The western wave was all a-flame.
The day was well nigh done !
Almost upon the western wave
Rested the broad bright Sun ;
When that strange shape drove suddenly
Betwixt us and the Sun.

It seemeth him but the skeleton of a ship.
And straight the Sun was flecked with bars,
(Heaven's Mother send us grace !)
As if through a dungeon-grate he peered
With broad and burning face.
And its ribs are seen as bars on the face of the setting Sun.
Alas ! (thought I, and my heart beat loud)
How fast she nears and nears !
Are those her sails that glance in the Sun,
Like restless gossameres ?
The Spectre-Woman and her Death-mate, and no other on board the skeleton ship.
And those her ribs through which the Sun
Did peer, as through a grate ?
And is that Woman all her crew ?
Is that a DEATH ? and are there two ?
Is DEATH that woman's mate ?
[first version of this stanza through the end of Part III]
Like vessel, like crew !

Her lips were red, her looks were free,
Her locks were yellow as gold :
Her skin was as white as leprosy,
The Night-mare LIFE-IN-DEATH was she,
Who thicks man's blood with cold.
Death and Life-in-Death have diced for the ship's crew, and she (the latter) winneth the ancient Mariner.
The naked hulk alongside came,
And the twain were casting dice ;
`The game is done ! I've won ! I've won !'
Quoth she, and whistles thrice.
No twilight within the courts of the Sun.
The Sun's rim dips ; the stars rush out :
At one stride comes the dark ;
With far-heard whisper, o'er the sea,
Off shot the spectre-bark.
At the rising of the Moon,
We listened and looked sideways up !
Fear at my heart, as at a cup,
My life-blood seemed to sip !
The stars were dim, and thick the night,
The steerman's face by his lamp gleamed white ;
From the sails the dew did drip--
Till clomb above the eastern bar
The horned Moon, with one bright star
Within the nether tip.
One after another,
One after one, by the star-dogged Moon,
Too quick for groan or sigh,
Each turned his face with a ghastly pang,
And cursed me with his eye.
His shipmates drop down dead.
Four times fifty living men,
(And I heard nor sigh nor groan)
With heavy thump, a lifeless lump,
They dropped down one by one.
But Life-in-Death begins her work on the ancient Mariner.
The souls did from their bodies fly,--
They fled to bliss or woe !
And every soul, it passed me by,
Like the whizz of my cross-bow !

PART IV

The Wedding-Guest feareth that a Spirit is talking to him ;
`I fear thee, ancient Mariner !
I fear thy skinny hand !
And thou art long, and lank, and brown,
As is the ribbed sea-sand.
(Coleridge's note on above stanza)
I fear thee and thy glittering eye,
And thy skinny hand, so brown.'--
Fear not, fear not, thou Wedding-Guest !
This body dropt not down.
But the ancient Mariner assureth him of his bodily life, and proceedeth to relate his horrible penance.
Alone, alone, all, all alone,
Alone on a wide wide sea !
And never a saint took pity on
My soul in agony.
He despiseth the creatures of the calm,
The many men, so beautiful !
And they all dead did lie :
And a thousand thousand slimy things
Lived on ; and so did I.
And envieth that they should live, and so many lie dead.
I looked upon the rotting sea,
And drew my eyes away ;
I looked upon the rotting deck,
And there the dead men lay.
I looked to heaven, and tried to pray ;
But or ever a prayer had gusht,
A wicked whisper came, and made
My heart as dry as dust.

I closed my lids, and kept them close,
And the balls like pulses beat ;
For the sky and the sea, and the sea and the sky
Lay like a load on my weary eye,
And the dead were at my feet.

But the curse liveth for him in the eye of the dead men.
The cold sweat melted from their limbs,
Nor rot nor reek did they :
The look with which they looked on me
Had never passed away.
An orphan's curse would drag to hell
A spirit from on high ;
But oh ! more horrible than that
Is the curse in a dead man's eye !
Seven days, seven nights, I saw that curse,
And yet I could not die.

In his loneliness and fixedness he yearneth towards the journeying Moon, and the stars that still sojourn, yet still move onward ; and every where the blue sky belongs to them, and is their appointed rest, and their native country and their own natural homes, which they enter unannounced, as lords that are certainly expected and yet there is a silent joy at their arrival.

The moving Moon went up the sky,
And no where did abide :
Softly she was going up,
And a star or two beside--
Her beams bemocked the sultry main,
Like April hoar-frost spread ;
But where the ship's huge shadow lay,
The charmed water burnt alway
A still and awful red.

By the light of the Moon he beholdeth God's creatures of the great calm.
Beyond the shadow of the ship,
I watched the water-snakes :
They moved in tracks of shining white,
And when they reared, the elfish light
Fell off in hoary flakes.
Within the shadow of the ship
I watched their rich attire :
Blue, glossy green, and velvet black,
They coiled and swam ; and every track
Was a flash of golden fire.

Their beauty and their happiness.
He blesseth them in his heart.

O happy living things ! no tongue
Their beauty might declare :
A spring of love gushed from my heart,
And I blessed them unaware :
Sure my kind saint took pity on me,
And I blessed them unaware.
The spell begins to break.
The self-same moment I could pray ;
And from my neck so free
The Albatross fell off, and sank
Like lead into the sea.

PART V

Oh sleep ! it is a gentle thing,
Beloved from pole to pole !
To Mary Queen the praise be given !
She sent the gentle sleep from Heaven,
That slid into my soul.
By grace of the holy Mother, the ancient Mariner is refreshed with rain.
The silly buckets on the deck,
That had so long remained,
I dreamt that they were filled with dew ;
And when I awoke, it rained.
My lips were wet, my throat was cold,
My garments all were dank ;
Sure I had drunken in my dreams,
And still my body drank.

I moved, and could not feel my limbs :
I was so light--almost
I thought that I had died in sleep,
And was a blessed ghost.

He heareth sounds and seeth strange sights and commotions in the sky and the element.

And soon I heard a roaring wind :
It did not come anear ;
But with its sound it shook the sails,
That were so thin and sere.
The upper air burst into life !
And a hundred fire-flags sheen,
To and fro they were hurried about !
And to and fro, and in and out,
The wan stars danced between.

And the coming wind did roar more loud,
And the sails did sigh like sedge ;
And the rain poured down from one black cloud ;
The Moon was at its edge.

The thick black cloud was cleft, and still
The Moon was at its side :
Like waters shot from some high crag,
The lightning fell with never a jag,
A river steep and wide.

The bodies of the ship's crew are inspired, and the ship moves on ;
The loud wind never reached the ship,
Yet now the ship moved on !
Beneath the lightning and the Moon
The dead men gave a groan.
They groaned, they stirred, they all uprose,
Nor spake, nor moved their eyes ;
It had been strange, even in a dream, To have seen those dead men rise.

The helmsman steered, the ship moved on ;
Yet never a breeze up-blew ;
The mariners all 'gan work the ropes,
Where they were wont to do ;
They raised their limbs like lifeless tools--
We were a ghastly crew.

The body of my brother's son
Stood by me, knee to knee :
The body and I pulled at one rope,
But he said nought to me.

But not by the souls of the men, nor by d?mons of earth or middle air, but by a blessed troop of angelic spirits, sent down by the invocation of the guardian saint.

`I fear thee, ancient Mariner !'
Be calm, thou Wedding-Guest !
'Twas not those souls that fled in pain,
Which to their corses came again,
But a troop of spirits blest :
For when it dawned--they dropped their arms,
And clustered round the mast ;
Sweet sounds rose slowly through their mouths,
And from their bodies passed.

Around, around, flew each sweet sound,
Then darted to the Sun ;
Slowly the sounds came back again,
Now mixed, now one by one.

Sometimes a-dropping from the sky
I heard the sky-lark sing ;
Sometimes all little birds that are,
How they seemed to fill the sea and air
With their sweet jargoning !

And now 'twas like all instruments,
Now like a lonely flute ;
And now it is an angel's song,
That makes the heavens be mute.

It ceased ; yet still the sails made on
A pleasant noise till noon,
A noise like of a hidden brook
In the leafy month of June,
That to the sleeping woods all night
Singeth a quiet tune.

[Additional stanzas, dropped after the first edition.]

Till noon we quietly sailed on,
Yet never a breeze did breathe :
Slowly and smoothly went the ship,
Moved onward from beneath.

The lonesome Spirit from the south-pole carries on the ship as far as the Line, in obedience to the angelic troop, but still requireth vengeance.

Under the keel nine fathom deep,
From the land of mist and snow,
The spirit slid : and it was he
That made the ship to go.
The sails at noon left off their tune,

And the ship stood still also.
The Sun, right up above the mast,
Had fixed her to the ocean :
But in a minute she 'gan stir,
With a short uneasy motion--
Backwards and forwards half her length
With a short uneasy motion.

Then like a pawing horse let go,
She made a sudden bound :
It flung the blood into my head,
And I fell down in a swound.

The Polar Spirit's fellow-d?mons, the invisible inhabitants of the element, take part in his wrong ; and two of them relate, one to the other, that penance long and heavy for the ancient Mariner hath been accorded to the Polar Spirit, who returneth southward.

How long in that same fit I lay,
I have not to declare ;
But ere my living life returned,
I heard and in my soul discerned
Two voices in the air.
`Is it he ?' quoth one, `Is this the man ?
By him who died on cross,
With his cruel bow he laid full low
The harmless Albatross.

The spirit who bideth by himself
In the land of mist and snow,
He loved the bird that loved the man
Who shot him with his bow.'

The other was a softer voice,
As soft as honey-dew :
Quoth he, `The man hath penance done,
And penance more will do.'

PART VI

FIRST VOICE

`But tell me, tell me ! speak again,
Thy soft response renewing--
What makes that ship drive on so fast ?
What is the ocean doing ?'

SECOND VOICE

`Still as a slave before his lord,
The ocean hath no blast ;
His great bright eye most silently
Up to the Moon is cast--

If he may know which way to go ;
For she guides him smooth or grim.
See, brother, see ! how graciously
She looketh down on him.'

The Mariner hath been cast into a trance ; for the angelic power causeth the vessel to drive northward faster than human life could endure.

FIRST VOICE

`But why drives on that ship so fast,
Without or wave or wind ?'

SECOND VOICE

`The air is cut away before,
And closes from behind.

Fly, brother, fly ! more high, more high !
Or we shall be belated :
For slow and slow that ship will go,
When the Mariner's trance is abated.'

The supernatural motion is retarded ; the Mariner awakes, and his penance begins anew.

I woke, and we were sailing on
As in a gentle weather :
'Twas night, calm night, the moon was high ;
The dead men stood together.
All stood together on the deck,
For a charnel-dungeon fitter :
All fixed on me their stony eyes,
That in the Moon did glitter.

The pang, the curse, with which they died,
Had never passed away :
I could not draw my eyes from theirs,
Nor turn them up to pray.

The curse is finally expiated.
And now this spell was snapt : once more
I viewed the ocean green,
And looked far forth, yet little saw
Of what had else been seen--
Like one, that on a lonesome road
Doth walk in fear and dread,
And having once turned round walks on,
And turns no more his head ;
Because he knows, a frightful fiend
Doth close behind him tread.

But soon there breathed a wind on me,
Nor sound nor motion made :
Its path was not upon the sea,
In ripple or in shade.

It raised my hair, it fanned my cheek
Like a meadow-gale of spring--
It mingled strangely with my fears,
Yet it felt like a welcoming.

Swiftly, swiftly flew the ship,
Yet she sailed softly too :
Sweetly, sweetly blew the breeze--
On me alone it blew.

And the ancient Mariner beholdeth his native country.

Oh ! dream of joy ! is this indeed
The light-house top I see ?
Is this the hill ? is this the kirk ?
Is this mine own countree ?
We drifted o'er the harbour-bar,
And I with sobs did pray--
O let me be awake, my God !
Or let me sleep alway.

The harbour-bay was clear as glass,
So smoothly it was strewn !
And on the bay the moonlight lay,
And the shadow of the Moon.

[Additional stanzas, dropped after the first edition.]

The rock shone bright, the kirk no less,
That stands above the rock :
The moonlight steeped in silentness
The steady weathercock.
The angelic spirits leave the dead bodies,
And the bay was white with silent light,
Till rising from the same,
Full many shapes, that shadows were,
In crimson colours came.
And appear in their own forms of light.
A little distance from the prow
Those crimson shadows were :
I turned my eyes upon the deck--
Oh, Christ ! what saw I there !
Each corse lay flat, lifeless and flat,
And, by the holy rood !
A man all light, a seraph-man,
On every corse there stood.

This seraph-band, each waved his hand :
It was a heavenly sight !
They stood as signals to the land,
Each one a lovely light ;

This seraph-band, each waved his hand,
No voice did they impart--
No voice ; but oh ! the silence sank
Like music on my heart.

But soon I heard the dash of oars,
I heard the Pilot's cheer ;
My head was turned perforce away
And I saw a boat appear.

[Additional stanza, dropped after the first edition.]

The Pilot and the Pilot's boy,
I heard them coming fast :
Dear Lord in Heaven ! it was a joy
The dead men could not blast.
I saw a third--I heard his voice :
It is the Hermit good !
He singeth loud his godly hymns
That he makes in the wood.
He'll shrieve my soul, he'll wash away
The Albatross's blood.

PART VII

The Hermit of the Wood,
This Hermit good lives in that wood
Which slopes down to the sea.
How loudly his sweet voice he rears !
He loves to talk with marineres
That come from a far countree.
He kneels at morn, and noon, and eve--
He hath a cushion plump :
It is the moss that wholly hides
The rotted old oak-stump.

The skiff-boat neared : I heard them talk,
`Why, this is strange, I trow !
Where are those lights so many and fair,
That signal made but now ?'

Approacheth the ship with wonder.
`Strange, by my faith !' the Hermit said--
`And they answered not our cheer !
The planks looked warped ! and see those sails,
How thin they are and sere !
I never saw aught like to them,
Unless perchance it were
Brown skeletons of leaves that lag
My forest-brook along ;
When the ivy-tod is heavy with snow,
And the owlet whoops to the wolf below,
That eats the she-wolf's young.'

`Dear Lord ! it hath a fiendish look--
(The Pilot made reply)
I am a-feared'--`Push on, push on !'
Said the Hermit cheerily.

The boat came closer to the ship,
But I nor spake nor stirred ;
The boat came close beneath the ship,
And straight a sound was heard.

The ship suddenly sinketh.
Under the water it rumbled on,
Still louder and more dread :
It reached the ship, it split the bay ;
The ship went down like lead.
The ancient Mariner is saved in the Pilot's boat.
Stunned by that loud and dreadful sound,
Which sky and ocean smote,
Like one that hath been seven days drowned
My body lay afloat ;
But swift as dreams, myself I found
Within the Pilot's boat.
Upon the whirl, where sank the ship,
The boat spun round and round ;
And all was still, save that the hill
Was telling of the sound.

I moved my lips--the Pilot shrieked
And fell down in a fit ;
The holy Hermit raised his eyes,
And prayed where he did sit.

I took the oars : the Pilot's boy,
Who now doth crazy go,
Laughed loud and long, and all the while
His eyes went to and fro.
`Ha ! ha !' quoth he, `full plain I see,
The Devil knows how to row.'

And now, all in my own countree,
I stood on the firm land !
The Hermit stepped forth from the boat,
And scarcely he could stand.

The ancient Mariner earnestly entreateth the Hermit to shrieve him ; and the penance of life falls on him.

`O shrieve me, shrieve me, holy man !'
The Hermit crossed his brow.
`Say quick,' quoth he, `I bid thee say--
What manner of man art thou ?'
Forthwith this frame of mine was wrenched
With a woful agony,
Which forced me to begin my tale ;
And then it left me free.

And ever and anon through out his future life an agony constraineth him to travel from land to land ;

Since then, at an uncertain hour,
That agony returns :
And till my ghastly tale is told,
This heart within me burns.
I pass, like night, from land to land ;
I have strange power of speech ;
That moment that his face I see,
I know the man that must hear me :
To him my tale I teach.

What loud uproar bursts from that door !
The wedding-guests are there :
But in the garden-bower the bride
And bride-maids singing are :
And hark the little vesper bell,
Which biddeth me to prayer !

O Wedding-Guest ! this soul hath been
Alone on a wide wide sea :
So lonely 'twas, that God himself
Scarce seemed there to be.

O sweeter than the marriage-feast,
'Tis sweeter far to me,
To walk together to the kirk
With a goodly company !--

To walk together to the kirk,
And all together pray,
While each to his great Father bends,
Old men, and babes, and loving friends
And youths and maidens gay !

And to teach, by his own example, love and reverence to all things that God made and loveth.

Farewell, farewell ! but this I tell
To thee, thou Wedding-Guest !
He prayeth well, who loveth well
Both man and bird and beast.
He prayeth best, who loveth best
All things both great and small ;
For the dear God who loveth us,
He made and loveth all.

The Mariner, whose eye is bright,
Whose beard with age is hoar,
Is gone : and now the Wedding-Guest
Turned from the bridegroom's door.

He went like one that hath been stunned,
And is of sense forlorn :
A sadder and a wiser man,
He rose the morrow morn.

Вернуться к списку
Hosted by uCoz